Название: Перекресток
Авторы: Мать Метели, Rakugan, ddodo (1, 2 и 3 части соответственно).
Бета: Аlastrionа
Персонажи: Мать Метели, Rakugan
Категория: general
Рейтинг: R
Жанр: angst
Краткое содержание: фанфик категории RPS (Real People Stories) — истории о реальных людях. Идея родилась у Матери Метели после одного ночного разговора с Rakugan на тему: "Кем бы мы могли быть, если бы были ТАМ и ТОГДА?"
Предупреждения: ненормативная лексика, смерть персонажа.
Размер: мини
Дисклеймер: мир, конечно, принадлежит J.K.Rowling, а мы как бы сами себе)) Никакой прибыли не извлекаем.
Размещение: предупредите авторов.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Я её давно приметила. Аналитиком она при штабе. Нам таких людей важных и знать-то не положено. Случайно так получилось, да и то только потому, что кличка её в аврорате, наверное, на стенке красной краской написана, с припиской "Поймать любой ценой". Ну, или "Уничтожить любой ценой", это в её случае то же самое. Если поймают — и минуты разводить не будут — сразу Авадой в лоб, и все дела. Больно она умная. И хитрая. А, стало быть, для них — враг номер один, ну, после Хозяина, конечно. Слава Мерлину, они только кличку её знают — Ракуган. А с одной клички много ли понту? Её заместо человека, это самое, Авадой не грохнешь. Вот ведь, и не сообразила сразу, как сказать. А получилось смешно.

У меня смешно или по-умному только случайно получается. А специально — никогда. А если, это самое, стараться начинаю, то наоборот — такое фуфло выходит, что самой потом стыдно.

Меня зовут Мать Метели. Сначала было просто Мать, а потом, как узнали, что у меня собака есть, Метель — ну, и прилепили. У нас долго ли? А так вроде как и красиво. И вроде как, это самое, не по-нашему. Хоть и слова все понятные. Вот Ракуган — непонятно. Наверное, никто не знает, что это значит. Я-то уж точно не знаю.

Я вообще мало что знаю. Убивать только хорошо умею. И потом об этом не думать. А что? На это тоже умение надо, и ещё какое. Завалил, ушёл — и живёшь себе спокойно дальше, не вынося мозг ни себе, ни другим. Это только со стороны так кажется, что всё просто. А на самом деле иногда ой как тяжело. Не завалить тяжело, а уйти чисто — или жить спокойно, ни о чём не думая. Ну, кроме как о победе нашего Хозяина, конечно.

В первый раз у меня ноги подкашивались и в туалет хотелось. Хотя дел-то было — всего ничего. Одному парню яд подсыпать незаметно, хороший человек попросил. Ну, попросил, я, это самое, и сделала. Но мне не понравилось. Больно быстро, он мордой в землю упал, и всё. Пена на губах только выступила, и глаза остекленели. Я ещё тогда подумала, что лучше было бы даже той же Авадой шарахнуть — и то понту больше. Спецэффект, как–никак… Вот, опять смешно получилось. Я же говорю. Когда специально стараешься — не получается ни фига, а ненароком — бац, и хохма.

Ну, так вот. А через неделю подтягивает меня хороший человек к Хозяину, и тот спрашивает, чего я вообще от жизни хочу. Не знаю, чего хочу. И тогда не знала. Да он уж и без моего ответа обошёлся, как будто ему заранее всё понятно было. Денег, наверное, это все хотят, и любви, как в школе мечтали. А, может, и не этого, а чего другого, кто я такая, чтобы Хозяин мне докладывал, что он у меня в мозгах, это самое, увидел? Но, похоже, то, что надо. Правильное что-то. Потому что приказал левую руку дать и Метку поставил. Эх, и больно было! Этот огонь, он хоть и холодный вроде, а жжётся почище, чем горячий. Ну, то есть, это самое, обычный.

Я тогда удивилась со страшной силой. Я ж в политике — ни бельмеса. И по-умному не умею. А, оказалось, такие тоже нужны, и ещё как. Но мне, конечно, с Ракуган нашей не сравниться. Мне до неё как до неба. Нас десятки, может, сотни, а она такая одна.

Встретиться меня с ней в туалете угораздило. Входит вся такая симпатичная, глаза подведённые. Блузочка на ней с маленькими штуковинками блестящими — забыла, как называются, — красивая такая. Юбка длинная, туфельки. А я стою, кровищу со штанов смываю, прямо на себе, потому что снимать лень. Так-то на камуфляже особо не видно, но засохнет накрепко и будет колом стоять.

— Здравствуйте, — кивает головой.

— Это… здрасьте, — вежливая какая, даже странно: они там в штабе навороченные все, не подступишься.

— Испачкались? — спрашивает.

— Да вот… есть немного. — И я мечтаю, чтобы красная вода стекла поскорее.

И уйти мечтаю. Потому что мне и в зеркало смотреть не надо, я и так знаю, что у меня морда опухшая, как с перепоя. Но это на самом деле не с него, это мне авроры как-то по молодости почки отбили начисто. И ведь не лечится, сволочь, ничем! Ладно, хорошо, что не голову.

Эх, а наколка-то на правой руке! А у этой, из штаба, взгляд такой цепкий, небось уже заметила. Они там все не такие, вон какие руки красивые, словно точёные, и лак какой-то на ногтях. А у меня рука вся синяя от наколок. Так, ерунда всякая. Я рукав-то натягиваю по самые пальцы, но, наверное, это самое, поздно. Ну, и тормоз я! Тормоз так тормоз!

— Как вас зовут? — вдруг спрашивает.

Ну, моё имя не секрет. Кто я такая, чтоб трали-вали разводить? Исполнитель простой, да и всё.

— А меня — Ракуган, — говорит.

Я аж вздрагиваю. Эх, и хочется на неё поближе посмотреть, это самое, слов нет, как. Не для того, чтоб кому рассказать. У нас с этим строго. Что не то ляпнешь — и кранты. И ей называться не надо было.

— Я это… не скажу никому, — говорю.

— Да нет, не скажете, конечно. Извините, — это она передо мной извиняется? — Я вас в неловкое положение поставила.

И что у меня за мания ремень теребить?! Подумает, что я совсем уж, это самое, неполноценная.

— Вы ведь… из боевого отряда? — что это у неё глаза красные и припухли малость?

— Ну, это самое, да, — я ж не секрет какой выдаю, а голос охрип, однако.

— Скажите, Мать Метели, вам не бывает страшно? — Может, это проверка какая, в самом деле? — Нет-нет, — руку поднимает сразу, ладонью вперёд, меня успокаивает. — Это просто лично я хочу услышать ваше мнение.

Легилимент, наверное. Они все там на понтах, не то что мы. Нас-то только окклюменции учили, чтоб не облажались в случае чего.

— Не боитесь? Убивать? Жить потом? И того, что мы проиграем? — вдруг говорит.

— Так это, чего бояться-то? Все там будем. Вроде как, — отвечаю.

Не зря она последнее прибавила. Тут и окклюменция не поможет — мысли сами в голову валом валят, как будто их звал кто. Вот, опять смешно вышло. Хотя чего тут смешного, если так рассудить? Наших осталось — раз-два, и обчёлся, а ихние плодятся, как мухи в дерьме. У меня и больше десяти ликвидаций в день бывает, а толку — шиш. Конца-края не видно. А сейчас уж вообще на улицу выходить опасно, потому что запросто не вернуться можно. Или вернуться, да не туда, а в Азкабан.

Азкабан… Азкабан… Ну, с нас-то много не спросят, двадцать пять лет или мне, например, пожизненное — это уж кто чего наворотил, а вот с них, это самое, по полной. Моментом, со спецэффектом — и на тот свет. Вот, даже тут шутка вышла, эх, мать моя ведьма! Правда, что ж теперь, плакать, что ли? Слёзы от пожизненного не спасут. А, может, ещё и пронесёт. Случится что-то такое, или просто уйду огородами?

Ишь ты, тема волнительная какая. Надо закурить бы. Бляха-муха, торопилась я, и теперь от пальцев на пачке красные отпечатки, а она тоже сигарету просит. И берёт ведь, не брезгует! И мне даёт прикурить. Сама. Ну, надо же!

По стене тянется выступ, я всегда на нём сижу, когда курю. Смотрю, и она туда садится, в этой своей юбочке отглаженной — да на грязный кафель. Ну, не моё это дело.

А у неё, оказывается, муж есть и ребёнок. Маленький ещё. Муж не знаю, кто — из наших, или не из наших, — я ж не буду у неё спрашивать. Вот почему глаза-то красные. А меня в моей халупе только собака ждёт. И хорошо. Ненавижу детей. Не для меня это. Но хорошо представляю, что будет с девочкой с моей, с Метелью, если на пожизненное уеду. Умрёт она, если мама уедет. Хотя какая из меня мама? Никем стать не смогла. Была ещё у меня подруга, но та от кровищи всякий раз так верещала, что уши закладывало. Как будто каждый раз для себя открывала заново, с кем живёт. Под конец я ей пинков надавала от души и выкинула вон, а она удивилась. Оказалось, думала — убью.

Уж и к вечеру дело. Вода в трубах туалетных шумит, как будто колыбельную напевает на свой манер. А кафель холодный. Если посижу подольше — кранты почкам.

Ракуган встаёт и тут же извиняется, дескать, надо домой. Мысли считала. Да кто я такая, в самом деле, чтобы извинялась она — да передо мной?!

Надо же, ребёнок дома ждёт. И муж. Целая семья. Ну, и мне Метель выскакивает навстречу, чуть с ног не сбивает от радости. А грязища у меня какая! Ну, и Мерлин с ней, никогда я не знала, как, это самое, люди с делами управляются и не дуреют.

Странный день был. Nox, палочку под подушку — с глаз долой — и спать без снов.

Да нет, есть они, наверное, сны-то. У всех бывают. Только я их не помню. Прям как в Азкабане. Я про это знаю, потому что слышала, как старшая боевой группы про это говорила, Белла Лестранж. Что ж не послушать, что умные люди говорят, тем более, это самое, может, быть там доведётся? Попробую запомнить, а то чего ж всё не как у людей?

Нет, опять не запомнила, вроде снилось чего-то, муть какая-то. Похожая на эти блестящие штуковинки у неё на блузочке…

Почему всегда хочется жрать, когда жратвы нет? Да ещё, это самое, сильно так?

Собачья еда, правда, есть. Не особо вкусная, однако, ну и хрен с ней. Меня чуть пакет уронить не угораздило, когда по Метке волной боль прошла. Как огнём опалило.

Операция какая-то очередная. Я, да ты, да мы с тобой. Хотя очередная, да не очередная. Бляха-муха, Мерлин и десять василисков этому Мерлину в задницу — нету тут огородов. И проходных дворов тоже нету.

По морде хорошо мне съездили. Так, что пара зубов долой. Передних. Поздно, видать, красавицей становиться. В Азкабане другое ценится.

Аврорские ублюдки возле каждого стоят, руки у меня в наручниках сзади, изо рта кровь течёт так, что впереди весь пол закапала, и у всех наших видок тот ещё. Кто кровью харкает, кто матюгами кроет почём зря, да что от этого толку-то? И вдруг вижу я совсем недалеко от меня — Ракуган в этой своей кофточке со штуковинками блестящими, только рукав разорван — мразь эта аврорская всегда так делает, чтоб клеймо видно было, им, по ходу, приятно, дескать, сделали мы вас, гниды, — и в длинной юбке, грязной только, где уж она вываляться успела, не знаю. Мерлин ясный, а она-то что тут делает?! Ей место точно не здесь, а там, куда ни один аврор долбаный не попадёт, как бы ни тужился! У меня всё всегда по физиономии видно, наверное, и сейчас ясно, что сначала я обомлела, а потом отлегло — ведь лица-то её они не знают, да и кто им скажет, что среди нас есть Ракуган?

А вот и сказали. Или, скорей всего, заранее известно было. Меня с силой пихают вперёд, и я встаю в шеренгу нас — будущих Зе-Ка тюрьмы Азкабан. Далось им, чтоб мы ровно стояли, как в строю! Авроры — они авроры и есть. Вместо мозгов — устав Аврората. Построить — значит, по линеечке. Во как, и тут посмеяться можно. Было бы. Если бы они не сказали, что точно знают, дескать, здесь находится Ракуган, и если мы её не сольём, то умрём все.

— Все до одного подохнете, сволота проклятая! — что орать-то так, начальник, здесь глухих нет.

А тишина, оказывается, и правда звенит, как в книжках пишут. Я когда-то читала, давным-давно. Ребята рот не раскроют, когда не надо, да и не знает её никто. Но ведь если мы все умрём — а авроры так и сделают, они слов на ветер не бросают — то умрёт и она. А у неё целых двое ждут дома, муж и ребёнок. Это не считая Хозяина. А у меня одна Метель. И грязная халупа на окраине. Таких, как я, полно, хоть жопой жуй, а она одна.

Вот сучары позорные, а?! Как же она так?

Шаркаю ногой по полу — хороший удар по почкам. Болели бы, наверное, неделю потом. Она смотрит на меня. Глазами показываю на ремень, где висит крошечный брелок-собачка. Всегда висит, на счастье. То есть, уже висел, получается. Она прикрывает глаза. Поняла. Она всегда всё понимает. И всегда знает, как будет лучше для всех. Я улыбаюсь. Что я — только шутки дурацкие умею отмачивать, а она умная. И жутко хитрая. Быстро догадается, как выбраться, и только они её и видели. Долго она там не задержится, да и ребят уведёт. Я ещё раз показываю глазами на брелок, просто так, на всякий случай, а потом говорю:

— Эй, начальник… это самое… Ракуган — это я…

И, краем глаза видя её взгляд, улыбаюсь — навстречу летящему в меня изумрудному пламени Авады…

Я бы туда вообще не попала, если бы не скандал у нас. Обычно мы не ходим на третий этаж, разве что относить запрошенные материалы. У нас свой второй, и мы там живем. "Наш маленький Париж", как говорит Ткач.

А этот день начался с разборок, потому что пришел Гусеница. Собственно, по-настоящему его зовут Северус, но у нас почти все называют друг друга не по имени, а по прозвищам. Привычка. Прозвища берутся с потолка. Или из словаря — открыл на любой странице, ткнул пальцем. Так Реннингс стал Джемом, например.

А вот Гусенице никакое другое не подошло. Мерзкий он. Как ядовитая гусеница, в самом деле.

Как я поняла из обрывков разговоров, Гусеница вышел с каким-то проектом на Лорда напрямую, через голову Рудольфа. Отчего тот и взбесился. Лорд взял проект под личный контроль. С Гусеницы сняли все допуски, так что больше он у нас не появится — уже и это отрадно. Сегодня зашел последний раз, чтобы сдать дела.

И почти сразу получил в солнечное сплетение. А потом — ногой в живот.

— Лорд запретил тебе меня трогать, — орал Гусеница, пытаясь забиться в угол.

— А я тебя не трогаю, — Рудольф приподнял его голову за волосы и со всей дури долбанул об пол. — Я тебя учу. Понял?

Джем обнял меня за плечи и сказал:

— Пошли-ка, покурим. А то мы им мешаем.

И мы ушли.

Вообще такие разборки для нас редкость. Во всяком случае, на моей памяти такого не было. В разведотделе вообще силен командный дух. Тут все свои. Но Гусеница и вправду перешел рамки.

Идиот. Он еще не знает, во что вляпался. Хотя это его проблемы.

Мы с Джемом покурили на третьем этаже у дежурного. Потом он ушел вниз, а я — в туалет. В здешнем туалете неинтересно. Это у нас все обклеено записками и плакатами вроде "Враг не дремлет, берегись унитаза!". Надо же как-то себя развлекать.

Работа иногда очень выматывает. В последнее время чаще всегда, чем иногда. У меня пару раз было, что нужна докладная записка Лорду, через два часа, а я не могу выжать из себя ничего. Вообще. Сижу и рыдаю над пергаментом, пока никого нет.

Но народ это бы вряд ли удивило. Такие срывы все проходят. Дело в том, что мы занимаемся всем. Вообще. Считается, что раз мы аналитики, то должны быть универсалами. То Лорду нужна справка на какого-нибудь Фергюсона — деловые контакты, связи в Визенгамоте, враги, друзья, опасения, личные привычки... Потому что с этим Фергюсоном кто-то из ближнего круга идет на переговоры и необходимо знать, на чем можно сыграть.

И все, естественно, нужно срочно. За полчаса, час, два. В лучшем случае на следующий день.

А потом может понадобиться анализ рынка производителей жабьей икры. Это так, условный пример. Это если Лорд решит вдруг, что жабья икра — офигительный источник доходов и нам надо на этот рынок "сесть". Потому что организации нужны деньги. Много и постоянно.

И, естественно, анализ рынка тоже нужен завтра. С выводами и рекомендациями. И так каждый день.

В разведотделе постоянно шум. Кто-то курит на рабочем месте. Кто-то шипит на него — мол, и так дышать нечем. По воздуху со свистом носятся досье и картотечные ящики. В досье сводится целая куча сведений из разных источников — открытая пресса, слухи, результаты прослушки и наружного наблюдения, сделанные тайно колдографии... На обложках досье цветные отметки. Красным — враги, синим — нейтральные, желтым — те, кто может быть полезен, зеленым — сторонники организации.

Многие высокопоставленные чиновники повесились бы, узнав, сколько на них компромата в этих папках.

Всегда полезно знать, где у человека уязвимые места.

Мы должны знать все, что происходит в магической Британии, и очень много из того, что происходит у маглов. И делать выводы по тому кругу вопросов, который нужен Лорду. Чтобы он мог принять решение.

Остальная организация зовет нас "яйцеголовыми" или "небожителями". Считается, что мы сидим в своих бумажках, в тепле и уюте, пока остальные... Ну, и так далее.

В разведотделе есть, правда, и те, кто не сидит с бумажками. Это полевики, те, кто работает "на земле". Группа наружного наблюдения. Они следят за объектами, которые интересуют организацию на данный момент и делают разведобеспечение операций. Когда боёвка идет на объект, она никогда не идет вслепую и с бухты-барахты. Уже заранее известен план местности, отработан сценарий — входы, выходы, опасные места, что, как и где. Наружка встречает боёвку на пути к объекту. Задача наружки — следить за нужным домом, а желательно еще и поставить прослушку там внутри. Чтобы знать, кто там, сколько народу, что творится. От работы наружки зависит, чтобы не было лишних жертв. Ни в боёвке, ни среди ликвидируемых. Чтобы не оказалось, что в доме десять человек вместо ожидаемых трех.

Со стороны этого не видно. Легкое колебание теней — наружка под разыллюзионным провожает боёвку, тоже замаскированную.

"Удачной работы. Храни Мерлин".

Потом задача наружки — отслеживать ситуацию на случай появления авроров и дать сигнал, если что. Когда все нормально и боёвка уходит, отработав, их провожают традиционным охотничьим: "С полем". А наружка еще остается — посмотреть, кто появится, когда, как ведут себя авроры и магловская полиция.

Когда очередная смена приходит в разведотдел "с земли", они вечно вымотаны, выжаты, как лимон. Быстро написать отчет — и спать.

Мы, правда, тоже умеем работать в наружке. В нашей компании всему учишься постепенно.

Разведка — "люди в сером". Нас не видно. Мы все выглядим обыденно, неприметно. Ткач, например, — лысоватый, худой, с вечно извиняющимся выражением на лице. Джем — толстый, усатый, на вид преуспевающий предприниматель и добропорядочный семьянин. Я — толстая, в неброской кофте, обычная мамаша-клуша. Пройдешь мимо — и через минуту не сможешь вспомнить лица.

А нам это и нужно.

Объект не должен обращать на тебя внимание, а ты должен видеть все. Особый, "рассеянный" взгляд. Постепенно это входит в привычку. Входя в универмаг, ты автоматически прикидываешь, как бы тут можно было провести акцию. Как стоит охрана, как можно пройти в здание, замаскировавшись, например, под грузчика. Как движутся людские потоки. Как они будут двигаться в случае паники. Как можно обеспечить отход боёвки.

И все это попутно с покупкой колготок.

Просто привычка.

Но аналитиков редко гоняют "на землю". Нас берегут. Организации нужны наши мозги, и желательно не размазанные по асфальту.

* * *

Она мне сразу бросилась в глаза, в туалете перед зеркалом. Худощавая, в брюках и ботинках со шнуровкой. Вряд ли из низовых ячеек — у тех нет доступа в Ставку, кроме командиров и смотрящих. На деловых партнеров Лорда тоже не похожа. Скорее, боёвка.

Глаза красные, лицо усталое, на брюках не то краска, не то кровь.

— Испачкались? — спрашиваю, протягивая платок.

У нее тонкие руки и наколка. А у меня опухшие пальцы. Даже обручальное кольцо уже не надевается.

От нашей работы толстеешь. Еще бы — столько шоколада поедать, чтобы хоть как-то встряхнуть мозги, когда уже ничего не получается.

Она называет себя "Мать Метели". Надо будет потом посмотреть её досье.

А я — Rakugan. Тоже прозвище.

Когда в разведотделе берешь документы в работу, всегда ставишь отметку — кто смотрел досье. Моя буква — R. С бумагами у нас очень строго. Выходишь на две минуты — все, с чем работаешь, запираешь в сейф. Спрашивать, кто чем занят, не принято. Материалы, запрошенные Лордом, складываются в черный конверт. Для боёвки — в синий. Их относит дежурный по отделу, больше никто. Мало ли кого встретишь по дороге — знающему человеку и заголовок скажет уже очень много, если дать возможность его увидеть. А народ в Ставке разный, и никто не должен знать больше, чем положено.

Мы там все параноики.

Но сейчас меня несет, и хочется поговорить. Она мне нравится. Такая... живая, настоящая. Занята делом, не то что мы, кабинетные крысы.

Кое-что она заливает, конечно. Десять ликвидаций в день, ага. А то мы не знаем, сколько готовится одна ликвидация. Две недели минимум. А то и три месяца.

Но все равно, это постоянно живет где-то в подсознании. Как нам ни напоминают, что от нас многое зависит, что мы, по сути, лоцманы для той же боёвки, но...

Но ты все время помнишь, что вместо тебя рискуют другие. А ты только придумываешь то, что им предстоит делать.

Сам бы ты не смог.

Хочется узнать, не бывает ли ей страшно. Плохо. Не бывает ли ломки после операций. Как оно вообще все...

И не боится ли она вообще. Жить. Нам-то что. В случае чего — у нас у всех готовы предписания на экстренный случай, документы прикрытия, "чистое жилье". Мы заранее знаем, куда и как уезжать, куда увозить детей.

Нам нельзя попадаться, мы ходячие бомбы. Каждый месяц — тренинг по противодействию легилименции, в том числе вместе с Круцио. Ненавижу эти тренинги, но они нужны. Нам нельзя никого пускать в свои мозги, мы слишком много знаем.

Каждую неделю — отчет. Что оставлять в мозгах, что стирать, что убирать в думосборы и в сейф.

Те, кто особенно важен, носят ампулу с ядом в воротнике рубашки. Рудольф, например. На случай угрозы ареста.

Сначала тебе страшно. Потом привыкаешь и начинаешь относиться к этому с юмором.

Хотя по ночам мне снятся сны, что я ухожу от преследования. Ночь за ночью. Ухожу от ареста, не вхожу в дом, где меня уже ждут. Растворяюсь серой мышкой в толпе.

Лучший способ спрятаться — на виду.

Случись что — нам нужно вот так же раствориться. И ждать. Рано или поздно мы опять понадобимся.

В случае чего ломать пальцы и выбивать зубы в аврорате будут не нам. А ближнему кругу, тем, кто на виду, и боёвке — тем, кто рискует.

А наша работа — сделать все, чтобы этого не случилось.

Но если случилось — ту же Мать Метели я на допросах не узнаю. Нет, никогда не видела. Откуда мне — я простая домохозяйка. Толстая, растрепанная, напуганная, растерянная. Умеющая только читать ребенку книжки вслух. Никогда и не думавшая иметь что-то общее с организацией Лорда. Даже в страшном сне.

Лоцман войны. Кабинетная крыса. Рыба, проходящая сквозь сеть.

Каждый раз, когда я смотрю на боёвку, мне становится стыдно за себя, за то, что я ничего не делаю, а они рискуют жизнью за нас всех.

Но тут раздаётся звонок, приходит очередное задание от Лорда, и мне становится не до того.

Метка на левом предплечье уже жжется, я зачем-то нужна.

— Пока, — говорю я и глажу ее руку, и не могу оторваться. — Я ведь увижу тебя еще?

Удачной работы. Храни тебя Мерлин.

Окно с грохотом закрывается, но в тёмной комнате не становится тише.

— Проклятая тварь, да что ж она всё воет и воет! Как на покойника прям. Никакого покоя людям, никакого отдыха. Не кормит её эта девка, что ль? Тоже мне, хозяйка — то на сутки пропадет, то больше. И не подойдёшь ведь, страшенная какая. Слова ей не скажи. Как зыркнет… Немудрено, что одна живёт — кто ж на такую позарится. Одета как мужик, смотрит волком, с работы вечно в чем-то изгвазданная вертается… ууу, стерва. А мой опять где-то шляется, всё я должна. Всё одна, всё сама, никакой помощи от него. Он там прохлаждается, а я должна тут его ждать и эту страховидлу слушать.

Старушечье бормотание затихает в глубине дома.

Неясная тень движется мимо окна к соседнему дому.

— Да уж, стоило уточнять адрес. Можно было аппарировать по мысленной картинке, а потом прямо на звук. Как она воет. Неужели что-то чувствует?

Вой внезапно обрывается, через секунду сменяясь рычанием. Очень тихим рычанием. Угрожающим. Упреждающим.

— Хорошая собачка, хорошая…

Рычание становится громче. Определённее. Мда. И что прикажете делать? Работе со зверьём мадам аналитик не обучена. Не наш профиль. Сколько времени прошло? Сутки? Да нет, почти двое. Жрать, небось, хочет. И пить. И наоборот. А охраняет. Дверь, конечно, можно и алохоморой, хотя лучше бы тут без магии. Но ведь броситься может. Или убежит. И что тогда? Долг жизни остаётся долгом даже в таких… случаях.

Мать Метели, значит…

— Тише, Метель, тише, девочка. Мама не может прийти, мама далеко. Она прислала меня, я дам тебе попить и поесть, и мы с тобой погуляем. Ты хочешь погулять?

Во всём мире матери учат детей не верить таким словам. Но это ж зверь. Он поверит не словам, а интонациям и…

— Нюхай, девочка, нюхай!

Рычание переходит в почти человеческий плач, крепкие когти скребут дверь с той стороны. Вот теперь можно чуть приоткрыть дверь — незапертую — и постараться успеть набросить петлю цепочки-удавки на высунувшуюся морду. Но морда не высовывается. Крупная овчарка отступает вглубь дома. Как учили. Почему казалось, что раз "Метель", то непременно белая? Интересно, выйти-то даст потом или аппарировать придётся?

На практике все куда проще, чем казалось. Вывести дрожащее от нетерпения животное на задний двор, через пять минут завести обратно. Выбросить разодранные пакеты из-под сухого корма, насыпать в миску из принесённого с собой. Покрутиться в поисках миски для воды.

— Из чего же ты пьёшь, псина?

О, да, мама у нас из боёвки. Была. И собака под стать. Нашла способ: краска на двери санузла ободрана. Лапой по кнопке слива — и проблема решена.

— Сиди тихо, девочка. Не плачь. Я вернусь.

* * *

— Здравствуй, солнышко! Как вы тут с папой без меня? Извини, мне пришлось так неожиданно в командировку поехать. И сегодня задержали. Я постараюсь завтра прийти пораньше, и мы, может, успеем погулять или почитать перед сном.

— Мааа…

Мама. Тёплая, мягкая, уютная. Вот только мамина одежда сегодня неприятно пахнет: страхом и ещё чем-то чужим. И прямо искрится магией — так много ее чистили и чинили. Она знает, ведь мама часто чистит и чинит ее одежду прямо на ней. Узор на рукаве любимой маминой кофты испорчен, и блестяшек не хватает. Вот тут, тут и тут. Только ниточки остались.

— Маа, где ты была?

— На работе, солнышко, где же ещё?

А ещё мама опять что-то сделала со своей головой. Она часто приходит с работы такая — уставшая и грустная, а в голове вместо воспоминаний клубится серый туман. Значит, сегодня опять был тяжёлый день. Мама никогда-никогда не берёт ее с собой на работу. Говорит, там неинтересно — одни бумажки да тяжёлые летающие ящики; и накурено, а это детям вредно. Так хочется посмотреть. Не работу, а маму на работе, без этого тумана, настоящую. Папа говорит, что по-настоящему голова у мамы лучше компьютера и что вся мамина работа — думать головой. Как можно думать туманом?

Мама переживает, что она — уже такая большая — все еще так плохо и мало разговаривает.

Но как же иначе? Научиться разговаривать — чтобы всё время бояться сказать лишнее? Думать она не боится, потому что давно заметила: взрослые совсем не понимают друг друга без палочки. Да и с палочкой-то не все, только мама. Смешные. Ведь это так просто. Интересно, все взрослые не умеют? И она тоже разучится, когда станет совсем большая? Русалочка отдала голос, чтоб ходить; придётся ли ей отдать понимание, чтобы обрести голос?

— Спокойной ночи, дочка!

— Пока-пока… Маааа?

— Что, милая?

— Я хочу пёсика…

— Какого пёсика? Плюшевого?

— Нет. Той тёти.